November 18 2017 02:48:26
Навигация
Последние статьи
· Джинсы, всякое такое...
· Товарный паровоз сер...
· Мастер и Маргарита -...
· Становление русского...
· Поэзия Довженко - о ...
· Готика - архитектура
· 1944 - Ганс Фриснер,...
· Н. К. Крупская - Что...
· 1924 - Акт комиссии ...
· 1921 - Ходоки у Ленина
· 1924 - Сообщение Ком...
· 1924 - Уфимские деле...
· 1924 - Протокол осви...
· Н.К. Крупская - Прие...
· 1924 - Официальная и...
Иерархия статей
Статьи » История России и СССР » Мы из ЧК...
Мы из ЧК...

Мы из ЧК...

 

 

На вокзале Сергей простился с попутчиками и подозвал извозчика.

— В ЧК, — коротко бросил он, усаживаясь в пролетку.

— В ЧК так в ЧК, — разбирая вожжи, сказал равнодушно извозчик. — Нам хоть на каторгу, лишь бы заплачено было.

 

Городок оказался вполне приличным, с деревянными тротуарами, кустами сирени в аккуратных палисадниках и круглым зданием цирка на центральной площади. Возле цирка — «толкучка», пивная и иллюзион «Грезы». С запада к городу подступали отлогие горы, на восток от него уходила тайга: там начиналась Сибирь. Над городом высоко вздымались черные трубы завода, из них жидко струился грязный дым.

 

Горисполком и ЧК помещались в бывшем горнозаводском управлении — белом двухэтажном доме с тяжелыми дорическими колоннами. Председатель ЧК, широкий косоплечий человек, долго читал мандат Сергея.

 

В просторном кабинете все, вплоть до тяжелых бархатных портьер, пропахло махоркой. Положив перед собой мандат, председатель достал кисет и стал сворачивать толстую козью ножку. Движения у него были медленные, усталые.

 

Мы ихз ЧК - рассказ о чекистах— Из самой Москвы, стало быть? Это здорово. Ты, товарищ, подожди малость, я вот с этим кончу, — он кивнул на сидевшего по другую сторону стола старого священника, — Ну так что же, Ксенофонт Иваныч, долго будем в молчанки играть? Надоели мы другу другу хуже горькой редьки, ей-богу.

 

Глядя поверх головы комиссара, священник тихо сказал:

— Расстреляй ты меня, Афанасий, или отпусти. Не мытарь понапрасну.

Комиссар затянулся так, что самокрутка затрещала. Пережевывая дым со словами, уставился священнику в лицо.

— Расстрелять — это, батя, не выход. Это успеется. А мытарить буду. До тех пор, пока не скажешь, откуда у тебя на колокольне винтовки взялись. Эх, батя! И с кем ты под старость лет связался? С бандитами, с контрой. Ты меня, было время, писать и читать учил. И для науки по лбу линейкой шлепал. Теперь мне тебя учить приходится. Только линейка у меня твердая. Ты, Ксенофонт Иваныч, всегда честным человеком был. Кто бы подумать мог, что ты для бандитов оружие хранить будешь? Чтоб им, бедолагам, спокойней было Ковровский прииск грабить, солдаток насиловать да комиссаров к стенке ставить. Слыхал, поди, в Захаровне они Гудсона зверской смертью замучили. Помнишь его? В погром он у тебя прятался, рыжеватый такой...

 

Священник выпрямился. Седые клочкастые брови его шевельнулись и почти закрыли глаза.

— Довольно блудословием заниматься. Иудой не был и не буду...

— Та-ак... — протянул комиссар. — Стало быть, в Иуды не желаешь? А ведь грешишь ты, батя. Петьку Солоуха с Христом путаешь. Ладно, посиди еще. Подумай. Ей-богу, Ксенофонт Иваныч, подумай, стоит ли из Солоуха Христа делать.

Священник тяжело поднялся. Возле дверей невесть откуда возник чубатый мальчишка.

— Отведи его, Григорий, — приказал комиссар.

Парнишка, положив руку на кобуру, распахнул двери, чтобы пропустить священника вперед. Комиссар перевел взгляд на Сергея.

— Выкладывай, с чем приехал.

Пока он вскрывал пакет, Сергей кивнул в спину уходившего.

— Оружие прятал?

— Оружие.

— Явная контра.

Сергей сдвинул брови. Нескладная фигура комиссара не понравилась ему с первого взгляда, а его мирная беседа с «явной контрой» вызвала раздражение.

 

Комиссар вытряхнул бумаги из конверта, стал раздвигать их негнущимся, коричневым от махорки пальцем.

— Куришь? Нет? Правильно, от табаку вред один. Однако нервы успокаивает. Бумаги нужные, давно ждем. Втемную ведь работаем. — Он сдвинул бумаги в кучу, подпер щеку кулаком. — Так вот, товарищ Власов, приехал ты вовремя. Было нас пять человек. Одного убили, двое на фронт ушли, одного сами расстреляли. Остался я один. Фамилия моя Бекасов, звать Афанасий. Я да Гришка Фадеев, мальчишка этот, видел ты его, вот и вся наша ЧК. Гришка у меня и за писаря, и за бойца, и за курьера. Вся наша писанина на нем. Сам-то я не больно грамотный. Да и времени мало, А Гришка — парень смышленый, — комиссар вздохнул. — Не надо бы мальчишке при нашем деле находиться, да других подходящих людей нет. При царизме они деланы, не по нашему заказу. Вот и применяйся.

Комиссар достал из сейфа два куска сахару, круг колбасы и хлеб.

— Столовая уже закрыта, а ты с дороги небось голодный?

— Голодный, — охотно отозвался Сергей.

 

Он подсел к столу и с хрустом отломил кусок колбасы. Бекасов положил возле него нож. Прихлебывая кипяток из кружки, Сергей думал: «Бекасов для ЧК не находка. Однако сплеча рубить нельзя. Нужно осмотреться, посоветоваться с товарищами, в горисполкоме. С этой тихой лавочкой я покончу, для того и приехал. ЧК — карающий меч революции, и никаких душеспасительных разговоров с попами в этой комнате больше не будет!» Наевшись и приняв решение, Сергей повеселел.

— Давно я колбасы не ел, — сказал он.

— У нас с продуктами ничего. Есть продукты, — заметил комиссар. — А я вот третий день в рот ничего не беру. Зуб, проклятущий, замучил.

— Выдернуть надо.

— Давно бы выдернул лешака. Боюсь. Нагляделся я на этих коновалов в госпиталях. Ну их! Завтра мы тебя по всем статьям оформим и в заботу запряжем. Надо тебя на постой определить.
    Сергей запротестовал. Он хотел поселиться в НК. Кулак под голову — и порядок. Полный отдых — и, главное, всегда на месте.
    — Ничего, брат, я к инженеру Крапивину тебя определю. Жилье отличное, недалеко отсюда, и телефон есть. Григорий, — позвал он. — Гришка!

 

Распахнулись створки окна, и в комнату через широкий подоконник влез давешний мальчишка. Черная косоворотка сидела на нем мешком, в воротник ее убрались бы три Тришкиных шеи. Светлый чуб был взъерошен, скуластое лицо светилось торжеством и азартом. Мальчишка, даже не взглянув на Сергея, похвастался Афацасию, что сейчас играл в чику с ребятами из рабочего отряда и обыграл самого Кольку Битка, а лучше Битка ни в чику, ни в бабки никто не играет во всем Голом Конце.

— Битка обыграл? — не поверил Афанасий. Гришка побожился.

— Молодец, коли так. А знаешь что? Аида сыграем! Посмотрю, что ты за игрок. Ты, москвич, в чику не играешь? Занятная игра. Навроде бабок, только на чистые деньги.

Они отставили к стене стулья, положили на пол деньги, отошли в угол. Сергею эта затея не понравилась. Он промолчал, ожидая, какую еще шутку выкинет чудаковатый комиссар.

Гришка играл с увлечением. Он швырял биту — старинный медный пятак — и громко выкрикивал:

— Чика с орлом, все деньги берем! Афанасий целился не спеша, играл всерьез.

Ставили понемногу, но Тришкиных денег хватило ненадолго.

— Не умеешь — не берись, — сказал Бекасов.

Гришка не расстроился. Он восхищенно смотрел на комиссара.

— Вот это да!

— Я, брат, старый пулеметчик, — объяснил Афанасий. — У меня глаз верный. Но и ты вообще-то ничего. Биток неплохой. Можешь у рабочего человека трудовую копейку своей чикой вышибать!

Лицо комиссара потемнело. Он выбросил деньги из кармана на стол.

— В карты бы тебе еще научиться. В очко. Хорошая игра. Да ежели карту еще наловчиться передергивать — разбогатеешь.

Гришка быстро-быстро моргал глазами, пятясь к двери.

— Возьми деньги. Отдашь Николе Битку, — приказал Афанасий. — Думаешь, его за чику Битком прозвали? Дурак. Лучше его никто в кузнице молотом не орудует... А сейчас выпиши товарищу ордер на квартиру к Павлу Иванычу Крапивину. Проводишь его. Я на завод схожу.

Набросив на плечи шинель, он кивнул Сергею и ушел. Гришка, сопя, уселся на место комиссара, взял чистый бланк.

— Как фамилия?

Начал писать, помогая себе языком.

— Не Сиргей, а Сергей, — поправил Власов. Какая разница? — беззаботно отозвался Гришка. — Поймут.

Он достал печать, лизнул ее языком и пришлепнул на бланк. Покончив с делом, откровенно стал разглядывать Сергея.

— Ты, правда, из Москвы?

— Правда.

— Москвич, значит?

— Нет, я питерский.

— А я тутошний. Местный, значит. Аида, я тебя к Крапивину отведу. Ты Ленина видел? Вот у него кожан, наверное, знатный.

— Нет у него кожана. В пиджаке ходит. Когда холодно — в пальто.

Гришка не поверил, даже остановился.

— Нету? Как же так? Вот у тебя есть, а у него нету? Да как же ты так говоришь, что его видел? Да я был... Была бы у меня кожанка, я бы ее сразу Ленину: на, носи!

— Чудак, — снисходительно усмехнулся Сергей. — Скажи-ка лучше, что за человек Крапивин. Ты его знаешь?

— Пал Иваныча? Его весь город знает.

 

Гришка сказал, что Крапивин человек стоящий, дай бог каждому. Свой в доску, даром что инженер. Когда после Октябрьской все служащие с завода ушли, он один остался. Спал и ел прямо в цехах, рядом с рабочими. Сам предисполкома Еремей Гарев ему полностью доверяет. А Гарев каждого человека насквозь видит.

 

Светлый особняк Крапивина с широкими, в одно стекло, окнами резко выделялся среди приземистых, темных домиков. Чекистов встретили приветливо. Крапивин, еще не старый, немного грузный человек с красивым, энергичным лицом, пожал им руки и провел в свой кабинет. Он посмотрел ордер и улыбнулся одними глазами.

— Все писаришь, товарищ Фадеев?

— Писарю. Страсть надоело, Пал Иваныч, — пожаловался Гришка.

Крапивин сочувственно кивнул. Держался он очень просто, словно знал Сергея сто лет.

— Рад услужить вам, товарищи. Вдвойне рад, теперь будет с кем поговорить. Я ведь один живу. Дочь не в счет. Скучно ей со стариком. Уверен, вам она будет рада от души. Сейчас я вас представлю ей.

Дочь Крапивина, высокая, по-девичьи угловатая, церемонно присела перед гостями в реверансе и, когда отец отвернулся, показала Гришке язык. Тот заулыбался. В кабинете инженера было много книг. Гришка таращил глаза на золоченые корешки и несмело попросил:

— Павел Иванович, дайте какую-нибудь книжку прочитать.

— А что тебе больше нравится?

— Я больше всего Жюля Верна люблю.

— Жюля Верна? — Крапивин погладил подбородок. — Знаешь, у меня все техническая литература. Впрочем...

Он порылся на полке и протянул ему нетолстую книгу в потрепанном переплете. Гришка нараспев прочитал:

— «Исследование мирового пространства с помощью ракетных приборов. Циолковский». Интересная? Я про мировое пространство читал. Фламмариона.

Получив книгу, Гришка заторопился. Прощаясь с Сергеем, сказал:

— Давай высыпайся. Завтра вечером в цирк махнем.

 

Крапивин показал Сергею дом, дал ключ и предложил принять ванну.

— В городе это единственный дом, где можно принять ванну, — сказал он. — С дороги это самое главное. Мери, будь добрая, приготовь товарищу Власову ванну. И побыстрее. А потом закусим. Не отказывайтесь, вы мой гость.

Сергей плохо понимал, о чем говорит радушный хозяин. Только сейчас он почувствовал, как мучительно зудится давно не мытое тело и до чего хочется спать. Очевидно, задремал в кресле. Он вздрогнул, когда Мери легонько взяла его за руку.

— Идите. Я положила вам свое полотенце.

 

Сергей вошел в ванную, и его окружило дремотное уютное тепло. Матово отсвечивал чистый кафель. На низенькой скамеечке лежали мыло и розовое мохнатое полотенце. Все это мало походило на вошебойки и парилки, которых Сергей повидал достаточно. Он присел на скамейку, шевелиться не хотелось. За стеной слышалось позванивание посуды, там накрывали на стол. Кто-то пробежал по клавишам пианино. Знакомая мелодия. Сергей силился вспомнить, что это за мелодия, и не мог. Голова отказывалась работать, как во сне. Да и все походило на сон.

«А глаза у нее серые», — неожиданно подумал Сергей.

Расстегнув курточку, достал из кармана браунинг, снял с предохранителя и положил на скамейку, чтоб можно было достать прямо из ванны. Он представил себя голым, отстреливающимся из ванны и засмеялся.

На стол накрывал сам Крапивин. Он делал это лишь в ответственных случаях.

 

 

— Мери, — позвал он. Девушка оборвала музыку.

— Мери, будь поласковей с этим юношей. Он приехал из Москвы — возможно, от самого Дзержинского, и, уж конечно, что-то привез важное. Не забыла положить ему чистое белье и халат?

Мери фыркнула:

— Представляю, как он будет выглядеть в твоем халате! Вот зрелище!

Однако зрелище не состоялось. Присев на край ванны и поклевывая носом, Сергей выстирал свою одежду и прямо мокрую напялил на себя. От ужина он наотрез отказался: засыпал на ходу.

Утром Сергей пошел представляться начальству. В кабинете председателя горисполкома, несмотря на ранний час, было много народу.

— Туда нельзя, — остановил Сергея парень с красной повязкой на рукаве.

Сергей предъявил свой мандат. Парень широко заулыбался и подмигнул.

— Другое дело! Шагай, товарищ. Совещание там, но ты не помешаешь.

 

 

Немного послушав яростные споры, Сергей понял, что на совещании решается судьба завода. Все уже охрипли от крика. Молча сидел в углу один лишь Крапивин.

Председатель горисполкома Еремей Гарев, то и дело вскидывая узкие черные глаза на ораторов, листал быстро какие-то бумаги и делал на них пометки плотницким карандашом.

— Мы сделали, что могли, — дьяконовским басом гудел человек в белой рубахе с шелковым поясом-шнурком. — Люди работают по двенадцать часов, а получают гроши! Папирос не купишь! Сырья нет! Топлива нет — и жрать рабочему человеку нечего! Он уже последние порты на барахолку стащил. Вот осенью, когда в огородах поспевать начнет, полегче будет, ежели только доживем!

Гарев поднял голову, прищурился.

— Ты, Перфильев, вряд ли доживешь. Еще раз услышу, что с мастерами пьянку разводишь, быть тебе у Афанасия в ЧК.

Человек в белой рубахе петухом кинулся к столу.

— Ты мне не грози! Не запугаешь! А за клевету ответишь!

Его оттащили за спины сидящих. Гарев поискал кого-то глазами.

— Крапивин, всех слышу, а ты что молчишь?

Инженер сидел на стуле, уперев локти в колени и положив на руки подбородок. Услышав вопрос председателя, выпрямился и виновато улыбнулся.

— А что я скажу, Еремей Иванович? Сам знаешь, через шесть часов домна встанет. Топлива нет.

Гарев поднялся. В комнате сразу стало тихо.

— Вот что, товарищи, — глуховатым голосом начал он. — Много тут говорили, много спорили, и все не о том. Средств нет, топлива нет, сырья не хватает. Да это любой мальчишка знает. Те голоса, которые распевают, что заводу крышка, — это знакомые голоса. В девятьсот пятом, когда мы хотели в домнах «козла» посадить, они громче всех кричали: «Нельзя!» А теперь, когда мы власть взяли, опять громче всех стараются остановить! — оглядел всех цепкими, внимательными глазами. — Мы рабочие. Завод — отец, мать и дите наше. Не хоронить его, а продолжать работы в этих трудных условиях — вот о чем мы должны думать.

— Бред! — крикнули из угла. — Сколько ни говори: «Халва, халва» — во рту сладко не будет!

Гарев стремительно подался вперед, словно встречая выпад.

— Врешь, халвоед! Кровью изойдем, а завод не остановим! Заводская партийная организация постановила: работу продолжать! Топливо? Мы живем среди леса. Будем разделывать лес на дрова и давать в домну. Средства? Наша пролетарская совесть и рабочие руки. Все.

Он вытер руками выступившую на лбу испарину и сел. В комнате опять взметнулся шум. Сергей протолкался к столу, положил перед Гаревым мандат.

— Здорово, москвич! — Еремей протянул руку. — Я тебя уже приметил. Мне Бекасов говорил. Порадовал, честное слово. Помнит Москва о нас! Слушай, ты, может, речь говорить будешь?

— Нет, я не оратор.

— Ну и лад с ней, с речью! — засмеялся Гарев. — А то приезжие обычно речи говорят. Как там Москва? Рассказывай.

 

 

...Гарев слушал Сергея с интересом, время от времени перебивая рассказ нетерпеливыми вопросами и замечаниями.

— М-да! Показали свое лицо милые союзнички — левые эсеры, — зло щурился он. — У нас до мятежа не дошло, но тоже шум начинали. Рабочие наши эсерам не верят, взяли их в оборот. Пришлось здешним авантюристам от своих московских друзей отмежеваться. Признали единственно правильной линию большевиков. Но думается, что это маневр... Боюсь, приведут они нам белочехов сюда...

Встряхнулся, потер лоб.

— Ладно, слушай про наши дела. Фронт в ста километрах. В лесах — банды. Войск в городе нет. Порядок поддерживают вооруженные рабочие, на них же опирается и ЧК. Работы вам по горло хватит. Городок небольшой, а нечисти много. Начиная с золотопромышленников и купцов, кончая хитниками и прочей люмпен-рванью. Основная ваша задача на сегодняшний момент — ликвидировать банду Петьки Солоуха. Банда сильная, отлично вооружена. В некоторых деревнях бандиты полностью парализовали деятельность Советов. В город не суются, но на приисках — хозяева. Сейчас, когда придется заготовлять уйму дров для домны, они могут здорово помешать. Афанасий введет тебя в курс дела.

— На счет Бекасова, товарищ Гарев, — заметил Сергей, — сомнения у меня. Не тот он человек.

— Это как?

— Заменить его надо. Не подходит он для работы в ЧК.

— Ишь ты! Давно ты его знаешь?

— Со вчерашнего дня.

— А я лет двадцать. Понятно?

— Понятно. Кто-то из нас ошибается. Вы или я.

Гарев засмеялся и покрутил головой.

— А ты крепок, москвич. Это славно. Но на сей раз ты ошибся. Афанасий, конечно, не этот... не Нат Пинкертон. Но обстановку знает, в людях разбирается. А главное — он наш человек. В партии с девятьсот пятого. Лады?

 

 

...Первые дни Сергей был занят тем, что разбирал и пытался привести в порядок документацию ЧК. Большая часть документов была написана каракулями Гришки Фадеева. Сергей просматривал их и сортировал по папкам с вензелем горнозаводского управления. Канцелярская работа не нравилась ему. От старших товарищей он слышал, что умелая работа с документами может принести больше пользы, чем плохая слежка за противником. В жизни, однако, с такими случаями встречаться ему не приходилось. Он быстро уставал и чувствовал раздражение. Его злили медленные движения Афанасия, его бесцветный голос, злили Гришкины каракули.

Некоторую разрядку принесла телеграмма из штаба фронта. В ней предлагалось разоружить роту дезертиров, которая двигалась по железной дороге. Отряд железнодорожной охраны, усиленный рабочими с металлургического завода, занял вокзал. Афанасий командовал расстановкой пулеметов. Был он спокоен и, видимо, больше страдал от зубной боли, нежели от ожидания столкновения с вооруженными дезертирами. А что это за публика, Сергей знал по собственному опыту. С завистью поглядывал на маузер Афанасия, жалея, что променял свой Сашке Донцову на кожаную куртку перед выездом из Москвы. В придачу Сашка дал ему браунинг.

 

Дезертиров ждали долго. Несколько раз поднималась тревога, но оказывалась ложной. К вечеру стало известно, что дезертиров разоружили Алапаевские части Интернациональной бригады.

—  Афанасий, — сказал Сергей, когда они вернулись в ЧК, — нет ли у тебя хотя бы нагана хорошего? А то, понимаешь, дали мне эту игрушку... Ею только старух да нервных девиц пугать.

—  Да, оружие интеллигентское, — согласился Афанасий. — Зато весу в нем мало. Я этой дурой, — он похлопал по маузеру, — все пузо исшоркал. Оттягивает пояс, и только. А браунинг сунул в карман и пошел. А ежели серьезное дело, нет оружия лучше русской трехлинейки... Учти это...

На том разговор и кончился. Время было позднее, дел пока не предвиделось, и Афанасий отпустил Сергея.

 

 

...

— Серега, айда в цирк, — предложил однажды Гришка. — Сегодня во втором отделении борьба. Железная Маска против Ивана Жолудева.

Сергей цирковой борьбой не увлекался, но от самого слова «цирк» повеяло таким безмятежно счастливым детством, что он даже засмеялся.

— Айда в цирк! Даешь Железную Маску! Гришка был в цирке своим человеком и обиделся, когда Сергей спросил, сколько стоят билеты. (С финансами у особоуполномоченного было туго.)

— А зачем нам билеты? И так пройдем! Меня тут все знают. Мы же из ЧК.

— Вот именно, мы из ЧК. Чекисту нельзя злоупотреблять своим служебным положением. Понял?

— Так разве...

— Где тут касса?

У кассы творилось что-то невообразимое. Парни в выходных черных пиджаках и сапогах в гармошку рьяно давили друг на друга, толкались, стараясь пробиться к окошечку. Сергей в нерешительности остановился.

— Видал? — довольно усмехнулся Гришка. — Вот тебе и билеты.

Сергей отыскал более или менее спокойный хвост этой очереди и спросил, кто последний. Такого Гришка вынести уже не мог.

— Давай деньги, — жарко зашептал он. — Сам куплю. У меня тут знакомые.

Сергей колебался. Если честно стоять в очереди, к началу представления не успеть. А Гришка нетерпеливо дергал его за рукав.

— Давай скорей, сейчас второй звонок будет. Сергей сдался. Гришка отстегнул кобуру.

— Подержи.

Он глубже натянул картуз, зажал деньги в кулаке и вьюном нырнул в толпу. Какой-то парень разбежался и прыгнул на головы впереди стоящим. Его хватали за ноги и тянули вниз. Он брыкался, стараясь дотянуться до окошечка. Сергей покачал головой. Такое ему было не в диковинку, но удивляло, что вся эта давка всегo-навсего из-за билетов в цирк. Гришка явился в тот момент, когда Сергей уже решил, что мальчишку задавили. Под глазом Гришки тянулась ссадина, а на вороте не хватало пуговиц.

— Вот как надо! — торжествующе помахал он билетами. — Иначе с нашим народом пропадешь.

Публика нетерпеливо занимала места, толпилась в проходах. В оркестровой ложе над выходом на арену пищала настраиваемая скрипка. Одна за другой вспыхивали под потолком люстры. На серых опилках арены темнел квадрат ковра. Гришка остановился. Загораживая проход, трое мужчин пили из горлышка, передавая бутылку друг другу. Он хлопнул одного по плечу.

— Пропусти-ка, дядя!

Мужчина оглянулся, оскалил щербатый рот.

— А ну, катись отсюда, кутенок!

Он протянул руку, чтобы схватить Гришку за ухо, и словно споткнулся взглядом о кожанку Сергея.

— О, комиссары! Товарищи начальники! - По лицу его расплылась нехорошая улыбка.

Один из собутыльников взял его за плечо.

— Пошли, Ваня.

— Нет, погоди... До чего я товарищей начальников люблю! Я с имя говорить желаю. Сейчас я с имя поговорю...

Он сунул руку в карман. Тотчас приятели схватили его с обеих сторон и потащили по проходу. Щербатый вырывался.

— Я имя, гадам!.. Я имя покажу!..

Сергей проводил их взглядом, наклонился к Гришке.

— Ты их знаешь?

— Нет. Видать, вересовские. На Вересовнике здорово драться любят. Только все равно наши гольянские всегда верх берут.

Гришка имел в виду знаменитые драки между городскими районами. Зимой драки происходили на пруду, летом — на плотине.

— Похоже, просто бандиты, — сказал Сергей. — Ты за ними поглядывай.

— А-а, на Вересовнике все такие психи.

В ложе стояла Мери Крапивина и махала им.

— Власов! Идите сюда.

Она протянула Сергею руку и почти силой втянула за барьер ложи.

— Да идите же сюда. Мы так обрадовались, когда вас увидели. Мы с Викой боялись, что нам одним придется возвращаться домой. Сами знаете, это небезопасно. Но вы, я вижу, сами нас боитесь.

— Ага! Забоялись, — кивнул головой Гришка. — Мы всех боимся.

Мери засмеялась.

— Так вы нас проводите? У вас какие билеты? На галерку? Оставайтесь с нами, места хватит. Вика, подвинься.

Она представила свою подругу, полную, краснощекую девушку в гимназическом платье. Сергей и Григорий деликатно уселись на краешке скамьи.

Прозвенел третий звонок. Сразу ухнул барабан оркестра, и на арену вышел напомаженный человек в черном фраке, с громадным цветком в петлице. Голосом, от которого дрогнул купол цирка и мигнули лампы, он объявил, что представление начинается.

— Несравненные наездники-вольтижеры Генриэта и Адольф Антони!

Под треньканье полечки на арену с храпом вынеслись громадные белые кони с пышными султанами и усыпанными блестками хвостами.

Артисты работали отлично, а может быть, это только казалось Сергею, давно не видевшему цирка. Он не отрывал глаз от арены и рассеянно отвечал на реплики Мери, которой до чертиков надоела старая программа.

— Если б не борьба, в цирке никого бы не было, — заявила она.

Гришка подтвердил.

Наездников сменили акробаты. Потом в воздухе замелькали тарелки и булавы жонглеров. Худосочный клоун в ярко-красном парике падал под ноги артистам и исправно получал подзатыльники. Мери брезгливо морщилась.

— Это Никзельский. Местный вундеркинд. Подождите, скоро будут Бим и Бом. Они настоящие клоуны.

Сергею Никзельский понравился. Это был типичный «рыжий», достаточно добродушный и усердный. Он терпеливо сносил пинки и зуботычины, забавно дрыгая ногами. Большего от него и не требовалось.

— Неподражаемые короли смеха! — с надсадой выкрикнул ведущий. — Бим! бом!

«Королей» встретили аплодисментами. Бим в белом костюме Арлекина выбежал на арену, широко раскинув руки, и изящно раскланялся. Бом появился из противоположного прохода и приветствовал напарника громким идиотским смехом.

— Здорово, Бим! — заверещал он.

— Здравствуй, Бом. Как ты живешь?

Бом повалился на ковер, снял котелок и стал вытирать платком блестящую гуттаперчевую лысину.

— Запарился я, дружище Бим! Захлопотался. Кобыла у меня сдохла. Я ее хоронил.

— На кладбище? — участливо спросил Бим.

— Что ты! Сейчас на кладбище никого не хоронят. Я свою бедную лошадку хоронил по частям, согласно последним московским декретам. Мясо отвез в Губмясо, кожу в Губкожу, копыта — в Губкопыто. Чего добру пропадать?

По рядам пробежал смешок.

— А хвост ты куда дел? — спросил Бим-Бом всплеснул ладошками.

— Хвост?! А вот про хвост-то, про хвост Ленин забыл.

В цирке стояла тишина. Кто-то неуверенно засмеялся. В этот момент через барьер - черным комочком перекатился Гришка Фадеев. Он подскочил к Бому и закатил ему классическую звонкую цирковую пощечину. Бом отшатнулся, Бим испуганно замахал руками.

— Что такое? Что за безобразие?

— Я вам покажу безобразие! — тонким, срывающимся от злобы голосом крикнул Гришка, напирая на Бома. — Кто прохвост?! А ну, повтори! Да как ты смел? Да я тебя сам... как собаку... на месте!

Он цапнул рукой за кобуру. Бом охнул и побежал по арене. Гришка погнался за ним. Публика зааплодировала, заулюлюкала.

— Ату его!..

— Держи!..

— Гришка, бей его с ходу!

Бом обежал вокруг арены и свернул к выходу. Дорогу ему преградил Сергей.

— Стой! — скомандовал Власов и увидел, как под толстым слоем грима стало бледнеть лицо клоуна.

Бом попятился. Сзади на него налетел Гришка. Он подпрыгнул и схватил Бома за шиворот.

— Господи! — жалобно взвизгнул Бом. — Граждане! Братцы, не выдайте!

В цирке разом повисла тяжелая, напряженная тишина.

— Сатрапы! — послышалось из соседней ложи. — Жандармы! За что человека терзаете?

Кто-то пронзительно свистнул, и тотчас цирк загудел от крика, свиста и топота.

— Отпустите Бома, палачи!

— В ЧК его, подлеца!

— Бей чекистов!

Через барьер перепрыгнул человек в пиджаке нараспашку и синих офицерских галифе. Сергей узнал щербатого.

— Отпусти человека, — почти дружески сказал щербатый. — Чего хулиганишь?

— А ты кто такой?

— Сейчас узнаешь.

За спиной щербатого очень быстро стали вырастать все новые и новые фигуры. Сергей хотел вытащить браунинг, но не успел. Щербатый наотмашь ударил его по лицу. Сергей покачнулся и получил удар в живот. Перед глазами завертелись цветные круги, перехватило дыхание. Чтоб устоять, Сергей вцепился в полы пиджака щербатого и, выпрямляясь, ударил его головой в подбородок. Сзади схватили за куртку. Сергей лягнул наугад, выхватил браунинг и выстрелил вверх. Погас свет. Сергей слышал учащенное дыхание людей вокруг себя. Стрелять было нельзя. Сергей начал отступать. Его сильно толкнули.

— Ребята! — раздался звонкий голос Гришки. — Наших бьют! Гольянские, выручайте!

Гольянские по обычаю занимали галерку. С криками: «Бей бандитов и буржуев!» — они ринулись вниз. Началась схватка в темноте. Страшная, беспощадная схватка, когда противники не видят друг друга и даже не знают, куда наносят удар. Орудуя рукояткой браунинга, Сергей стал прокладывать дорогу к выходу.

— Того, в кожанке, — услышал он сдавленный шепот.

Рядом коротко, по-звериному всхлипнули, и на Сергея стало валиться чье-то тяжелое тело. Он рванулся из последних сил и очутился на свободном месте. Там на него наткнулся Гришка.

— Серега, ты? Вот это драка! Давай руку, я тебя выведу.

Они выскочили из цирка и остановились.

Свет нужен, — сказал Сергей. — Где тут свет включают?

— Что ты, Серега, убьют! — воскликнул Гришка. — Там сейчас такое творится...

Сергей и сам понимал, что вдвоем они бессильны что-нибудь сделать, но признавать поражения он не хотел.

— Бома все равно возьмем, — упрямо сказал он. — Где черный вход?

Возле служебного входа Бом сам выскочил им навстречу. Увидев чекистов, хотел юркнуть обратно. Сергей наставил на него браунинг.

— Ни с места. Григорий, обыщи его.

В карманах у клоуна ничего не оказалось.

— Гад же ты, Бом, — сказал Гришка. — Я тебя всегда за человека считал.

Бом тихо заплакал, размазывая грим по лицу.

— Простите... простите, — шептал он трясущимися губами, — У меня же дети. Что они будут делать без отца? Понимаете? Дети...

— «Дети», — зло передразнил Гришка. Ему стало жалко клоуна. Гришка отлично знал, что без отца жить плохо. — Раньше про детей надо было думать. Прохвост! Вот ты прохвост-то и есть! Шагай, да не вздумай бежать, враз пристукнем.

Он приотстал от Бома и негромко заговорил:

— Сереж, а у него, правда, дети. Пятеро. Один совсем маленький. Давай надаем ему по шее и отпустим?

Сергей улыбнулся.

Обидевшись, Гришка отвернулся и засопел.

 

 

Гражданская война и чекисты СССРАфанасий сидел за столом, понуро уставившись в какие-то бумаги. Он посмотрел на вошедших красными, воспаленными глазами, молча выслушал короткий доклад Сергея.

— Та-ак. Наломали дров. Молодцы. Клоуна взяли, а бандитов упустили? Не иначе из солоуховской банды были.

Сергей побледнел и сжал зубы. Возражать было нечего, но попробовал бы Афанасий сам взять бандитов в этой неразберихе.

Афанасий предложил Бому стул и угостил его махоркой.

— Сам ты, гражданин Бом, эту пакостную штуку придумал, аль тебе подсказал кто?

— Виноват я, товарищ Бекасов. Виноват, — забормотал клоун. — А только я спорил, я не хотел. Репризу эту нам Перфильев предложил. Вы его знаете. Он сейчас большое начальство. И Владимир, Владимир — это мой партнер Бим, сказал: «Раз начальство советует, значит, можно».

— Перфильев? — Афанасий заинтересовался. — Это который? Маленький, в белой рубахе ходит?

— Да, да. Вы его хорошо знаете. Он в горисполкоме...

— Не врешь?

Бом прижал к груди маленькие морщинистые руки.

— Жизнью детей своих клянусь!

— Ну, смотри!.. Если правду сказал, завтра дома будешь. Соврал — на себя пеняй. Григорий, отведи его.

Бекасов покрутил ручку телефона, вызвал модельный цех.

— Але, кто это? Перфильев? Здорово. Чего не спишь? Работы много? Давай, давай. Иван Кассин далеко? Позови-ка его. Иван, это я. Бери пару людей понадежней и приведи мне Перфильева. Потом узнаешь. — Он положил трубку. — Та-ак. Видать, всерьез эсеры решили нам дорогу перебежать. Перфильев раньше у них крупной фигурой был. Временные союзнички, черт бы их драл.

Сергей поднял брови.

— Только что до тебя дошло, комиссар?

— А ты, Серега, не язви.

Афанасий надел пояс с кобурой, похлопал по руке фуражкой.

— Аида в цирк! Поглядим, что вы там натворили, клоуны.

 

 

...Крапивин, шаркая шлепанцами, ходил по комнате. Иногда он останавливался возле окна и прислушивался. Он ждал Сергея. Мери поставила себе под глаз примочку и ушла спать. Ей крепко досталось в давке при выходе. Инженер с удовольствием отметил, что дочь ничуть не напугана и даже не очень взволнована. Он положил ей руки на плечи и заглянул в глаза.

— Ты молодец, дочурка. Все сделано, как надо. Ложись, я подожду его.

— Спасибо, па. Синяк, это надолго?

Положительно девчонке нельзя отказать в хладнокровии. Сам Крапивин был в ее годы более порывист, и чувства его лежали ближе к поверхности. Что ж, другое было время, другие люди. Ведь все мы не столько дети своих родителей, сколько дети своего времени. Разве можно было предположить, что маленькая Мери, до ужаса боявшаяся извозчиков, собак и темноты, станет исполнителем отцовских поручений, поручений рискованных и далеко не безвинных? Не о таком будущем дочери мечталось раньше. А впрочем, когда кончится эта заваруха, у Мери будет уже отличная школа жизни. Это невредное дополнение к светскому воспитанию. Только такие передряги и способны выковать настоящий характер. Юность инженера тоже не была идиллически спокойной. Были студенческие революционные кружки и кутежи, от которых на другой день ахал и крутил головами весь Петербург. Были изматывающе стремительные броски по саваннам Претории с отрядом командос, когда даже привычные ко всему бородатые буры валились от усталости с седел, была упорная работа на заводах Англии. Есть о чем вспомнить. И не о чем жалеть. Жизнь идет вперед, а сейчас она несется бешеным галопом, и нужно быть хорошим наездником, чтобы удержаться в седле. Конечно, он уже не тот, что прежде. Нет той бесшабашной дерзости и вдохновения, того юношеского задора и жизнерадостности. На смену им пришли выдержка, опыт, хорошее знание людей и умение вовремя нанести удар.

Крапивин остановился перед зеркалом, вгляделся в свое отражение. На висках седина. Это красиво, но вовсе не радостно. Подбородок все так же смотрит вперед, упрямый, что называется, волевой. Красивые ровные зубы, дружеский, приветливый взгляд. Женщинам он еще нравится. Нет, ты еще молодец, Крапивин! Тебя еще надолго хватит.

Власов пришел перед самым рассветом. Крапивин, положив книгу, поднялся навстречу ему с дивана.

— Живы? А я уже не надеялся вас увидеть.

— Почему?

— Из таких переделок, в какую вы попали в цирке, редко выходят целыми.

Сергей нахмурился.

— Откуда вы знаете про цирк?

— А Мери? Она вернулась домой в истерике. Я с трудом уложил ее спать. Согласитесь, такие потасовки не для женщины. Она убеждена, что вас убили. И я вполне разделял ее опасения. Разъяренная толпа — это, батенька, не фунт изюму.

— Да какая толпа, — Сергей досадливо пожал плечами. — Бандиты были.

— Полный цирк бандитов? — Крапивин улыбнулся.— Полноте. Передо мной можете не скрываться. Видимо, эта бестия Бом пользуется подлинной популярностью.

Сергей взял с дивана книгу, прочитал название: «Оссиан». Что-то знакомое. Смысл последних слов инженера дошел до него не сразу. Он бросил книгу и обернулся.

— Та-ак... — протянул он, совсем как Афанасий. — Значит, по-вашему, чекисты пытались арестовать ни в чем не повинного клоуна Бома? Возмущенная публика не дала в обиду своего любимца? Ненавистные чекисты были разорваны на куски доведенным до ярости народом? Так, по-вашему?!

— Зачем вы кричите, Сережа? — укоризненно сказал инженер. — Ведь эту глупость допустили вы, а не я.

Сергей сел, откинулся на спинку дивана, с силой втянул сквозь зубы воздух.

— Простите, Павел Иванович. Это была страшная глупость. Я только сейчас понял это до конца.

— Не принимайте так близко к сердцу, Сережа, — участливо посоветовал Крапивин. — На ошибках учатся. Враг хитер.

Сергей поднял голову.

— Вы считаете, что была провокация? Сознательная провокация?

Крапивин присел рядом с Сергеем, положил дружески руку ему на плечо.

— Все может быть, Сережа. Думаю, однако, что несчастный Бом вряд ли сам решился. Корни идут глубже.

— Его подучил Перфильев.

— Перфильев? — Инженер в раздумье почесал нос. — Что ж, очень может быть. Перфильев нехороший человек. Случайный у нас. Он выходец из рудных жомов. Была такая должность на заводах — приемщик сырья и готовой продукции. Платили им жалкие гроши, и, чтобы прожить, приемщик должен был обвешивать и обсчитывать. На таком месте ангел за год превратился бы в черта. Перфильев не исключение. Ограниченный и вздорный человек, которого жизнь — вернее, наши заводские порядки — лишала остатков совести. Не знаю, что свело его с эсерами, но и эсеры использовали его для самых грязных дел. На заводе его не любят, но уважают за боевое прошлое. Все-таки он террорист известный. И верьте мне, за его спиной тоже кто-то стоит.

— Завтра узнаем.

— Перфильева уже взяли? Молодцы! Это оперативность! Ну, идите отдыхать. Простите, что я вас задержал. Я очень тревожился за вас.

Сергей протянул ему руку.

— Спасибо вам, Павел Иванович.

— Пустяки, Сережа. Просто я дольше жил и больше видел.

Инженер проводил его до лестницы. Потом подошел к телефону и снял трубку.

 

 

Мучаясь неизвестностью, Перфильев провел беспокойную ночь. Он то и дело приставал к часовому, требуя сейчас же отпустить его или позвать Гарева. Больше всего его беспокоила причина ареста. Афанасий способен взять просто так, по подозрению. Тогда Афанасию крышка. Можно не только выкрутиться, но и отправить в эту кутузку его самого вместе с новым сотрудником за нарушение революционной законности. А возможен и полный провал. Тогда крышка ему, Перфильеву...

И он бегал по крошечной камере, кидался на нары, катался по ним в остервенении.

Утром, когда за ним пришли, обругал часового и почти бегом кинулся в кабинет Афанасия. Сопровождающие еле поспевали за ним. Распахнув двери, с порога закричал:

— Ты что, Бекасов, совсем свихнулся?! Самоуправничаешь? Думаешь, управы на тебя нет? А ну, звони Гареву. Он тебе хвост завернет, носом копыта достанешь!

Афанасий молчал. Сергей, сидевший подле него, в упор рассматривал Перфильева. Лицо эсера за ночь заметно осунулось. В черных блестящих глазах появилось выражение затравленности. Он часто облизывал губы остреньким язычком и кричал на Афанасия все громче, но все неувереннее. Сергей отвернулся. Перфильев заметил это движение. Он перешел на матерщину. Плохо было Перфильеву. Трусом он не был. Еще до революции за экспроприации и покушения приговорили его к смертной казни. Когда предоставили последнее слово, крикнул: «Да здравствует революция!» — и вышел из здания суда с поднятой головой. Но тогда было другое. Вокруг здания суда толпились люди. Одни ругали его, другие им восхищались. А где-то были товарищи, которые могли подготовить побег. Если б и погиб, то героем. Знал за что. Сейчас другое. Шлепнут — и собака не завоет. А товарищи... Нет товарищей! Остались дешевые заговорщики. Может, кто-нибудь из них и продал его.

— Говорить будешь? — спросил Афанасий. Перфильев дернулся.

— Да что говорить-то, чурка ты с глазами?!

— Нечего?

Перфильев расстегнул ворот рубахи, перевел дух.

— Ты мне Гарева позови. Я ему расскажу, как вы честных борцов революции хватаете.

— Дело твое. Я тебе за старые заслуги хотел снисхождение сделать. При чистосердечном признании, сам знаешь, к стенке не поставят. А ты на меня собакой...

— На пушку берешь? Меня, старого боевика, на пушку?! — искренне возмутился Перфильев. — Да меня жандармы ногами топтали. Шесть зубов выбили! — Он задрал пальцем верхнюю губу, показал черные обломки зубов.

— Ладно, не ори. — Афанасий посмотрел на Сергея. — Прав ты был, нечего с ним возиться. Нового не скажет, не велика птица. Только время протянет. Сам ты его или ребят позвать?

Сергей не одобрял спектакль, придуманный и разработанный Афанасием. И наверно, поэтому держался очень спокойно и естественно. Он досадливо поморщился и встал.

— Пошли.

— Да вы что? — Перфильев схватился за стол. — Всерьез? Нет! Позовите Гарева, без него никуда не пойду.

— Гарев уже все знает, — сказал Афанасий. — Ты истерику не закатывай. Некогда с тобой возиться. Арестованных до черта. Одного допросу до вечера хватит.

Сергей взял Перфильева за плечо. Перфильев рванулся, оттолкнул его.

— Не дури! — Афанасий тронул локтем маузер. — Еще старый боевик!

Если бы Перфильеву грозили, если бы его били рукояткой револьвера по голове и пинали ногами в живот, у него бы хватило злобной настырности продержаться до конца. Но его не принимали всерьез. С ним не хотели возиться. Не велика птица! Перфильев оскалился, обессиленный, повалился на стул.

— Ладно, ваша взяла. Пиши признание старого эсера...

Рассказывал долго и хвастливо, всячески стремился доказать, что «мелкой птицей» считают напрасно. Припоминал свои дореволюционные подвиги, малейшие подробности тайных встреч. За обилием слов скрывалось очень мало фактического материала, который был нужен чекистам.

— Вы ближе к делу, — попросил Сергей.— Адреса и фамилии.

Адресов было пять, фамилий тоже.

— Конспирация в организации на высоте, — сказал Перфильев. — Каждый знает только свою пятерку. Возьмите Першина, он больше скажет. Он связной. Он знает и главного. Конспиративная кличка «Лорд». Я его ни разу не видел, но он из наших, из заводских.

— Организация целиком эсеровская? — спросил Сергей.

— Всякой твари по паре. Эсдеки, кадеты, явные монархисты. Наших мало.

— Эх, ты! — покачал головой Афанасий. — До чего вы докатились! Монархисты!

— Ладно, ты меня не учи. Шлепнете, часы матери передай. Не зажиль!

Афанасий посмотрел на Перфильева и захохотал.

— Не зажиль? Это ты здорово! Нет, Перфильев, мы к таким эксам не привычны. Ладно, повтори фамилии.

Никого из названных Перфильевым арестовать не удалось. Их, видимо, вовремя предупредили. Обыск домов ничего не дал. Все говорило о поспешном бегстве. Вернувшись в ЧК, комиссары узнали, что Перфильев отравился. У него оказался с собой яд.

— Да... — протянул Сергей. — Здорово получилось.

 

Афанасий долго усаживался за стол, потом позвал Гришку. Тот явился не сразу. За поясом у него была заткнута книга. Глаза смотрели рассеянно. Комиссар подвигал бровями, строго сказал:

— Слушай, Фадеев, там при обыске кожан конфисковали. Славный кожан. А тебе осенью ходить не в чем. Можешь его себе взять, я с Гаревым договорюсь.

Гришка презрительно оттопырил губу. Зачем ему кожан? Нет, кожан ему совершенно не нужен. У него пиджак есть. А будет холодно, тетка ему пальто перешьет. Хорошее пальто. От покойного дяди осталось.

Афанасий недоверчиво прищурился. Сергей засмеялся.

— Неладно с тобой, парень, — озабоченно сказал Афанасий. — Ты, часом, не болен?

— Я лет пять ничем не болел, — похвалился Гришка. — А скажи, Афанасий, на нашем заводе можно ракетный аппарат построить?

— Какой ракетный аппарат?

— Чтоб на Марс полететь или на Луну.

— Это, брат, дело серьезное. Чертежи нужны.

— Чертежи есть. Топлива подходящего надо.

— Ну, с топливом сейчас труба. Для завода не хватает.

— Я знаю, — вздохнул Гришка. — Это не сейчас. Это потом, когда война кончится. А ты Фламмариона читал?

Афанасий Фламмариона не читал. Но говорить об этом Гришке не считал нужным. Не то что боялся признаться в своем невежестве, а просто не хотел, чтобы Гришка, и так уже избалованный им, еще выше задрал нос.

— Книги, брат, штука хорошая. Прямо сказать, отличная! Но читать их тоже с умом надо. Думаешь, у буржуев книги мало читают? Разбираться надо. Это не в чику играть. Понял?

Гришка кивнул. Но ему хотелось поговорить с Сергеем, он не все понял в этой тоненькой трудной книжке. Это тебе не «Из пушки на Луну», не выдумка. Дело. А Сергей грамотный, должен разобраться.

 

Но Власову было некогда. Он перечитывал протокол допроса Перфильева, ища в нем ниточку, ведущую к истине. А дело, судя по всему, было очень серьезное. Озаботило оно и предисполкома Гарева. Он вызвал чекистов к себе. Помолчал, спросил сурово:

— Проморгали?

— Слушай, Еремей, убери ты меня с этой работы, — тоскливо сказал Афанасий. — Ей-богу, а? Мочи моей нет! Голова на части раскалывается. Что я, сыщик какой али провидец? На эту работу знаешь какого человека надо? Чтобы семь пядей во лбу у него было.

— А где я тебе такого достану? — спокойно удивился Гарев. — Ты, Афанасий, брось дурочку валять. Не время. Думаешь, мне легче? Ты слесарь, я литейщик, вся и разница. Да это тебя зуб довел! Давно выдернуть надо. А у тебя, Власов, такие же настроения? Не время хныкать! На фронте положение трудное. Беляки напирают. Вот и у нас зашевелились.

Под вечер банда Солоуха обстреляла рабочих, заготовлявших дрова. Налет был внезапным, рабочие едва успели занять оборону. Перестрелка шла около часа, пока из города не подоспела помощь.

Афанасий вконец зарос рыжей щетиной, потемнел. Он не выпускал изо рта самокрутки, несколько раз вызывал к себе Кассина из модельного, расспрашивал, с кем встречался Перфильев. Следы вели к пятерке, ускользнувшей от ареста.

— Першин небось у Солоуха самогон пьет,— сказал Афанасий. — Кто их предупредил? Про Перфильева знал я, ты, Григорий, Кассин да двое Парней из модельного. Парни проверенные.

— Павел Иванович Крапивин знал, — заметил Сергей. — Я ему в ту же ночь сказал.

— Зачем?

— Да так получилось. Впрочем, я ему верю.

— Та-ак... Веришь? И я вроде верю. Но кто-то предупредил. Не бог же их спас? Жаль, Ксенофонт молчит. А ведь, чую, много знает.

В коридоре кто-то заскребся, дверь приотворилась. Незнакомый человек еще на пороге сдернул с головы зимнюю шапку, поклонился.

— Здорово, Афоня, — ласковым бабьим голосом сказал он. Узкое лицо его излучилось в улыбке частыми морщинами.

— Никак Яша? — прищурился Афанасий. — Зачем пожаловали? Решил свои миллионы на дело революции пожертвовать? Золотишко принес?

Яша засмеялся тихо и дробно.

— Все шутишь, Афоня. А говорят, зуб тебя замучил, совсем собакой стал. Сходил бы к Николе Безручке, он заговор знает. А я к тебе, как к старому связчику, Афонюшка, пришел. Попроведать.

— Ну? Попроведать? — насмешливо спросил Афанасий. — Садись, коли так. Как живешь-маешься? Золотишко-то еще не украли?

— Какое у меня золотишко? Разговор один. Вот Егорше Андронову пофартило, говорят. Новый дом сбухал о двух коньках. Барской дом! — Яша завистливо вздохнул. — Ить везет людям! А тут всю жизнь, как собака...

— Грех тебе, Яша, на бога обижаться, — возразил Афанасий.

— Оно так. Всяко бывало. И фартило. Но только промеж пальцев все...

— Ну, промеж твоих пальцев и блоха не проскочит.

Сергей взглянул на огромные Яшины руки, со вздутыми венами и скрюченными, изуродованными пальцами. Как загребистые лопаты, они казались у худенького Яши чужими. Кашлянув, Яша прикрыл одной «лопатой» половину лица.

— Шутишь все, Афоня. Легкий ты человек. За то тебя и в артелях любили и перед полицией покрывали. Разговор у меня к тебе есть.

И покосился на Сергея.

— Говори, это мой помощник.

— Ишь ты! Молодой совсем — и уж помощник, — то ли радостно, то ли горестно покивал Яша. — Намеднись, Афонюшка, я по дрова ездил. И этта... В лесу знакомца встретил.

Афанасий насторожился.

— Побаяли мы с ним. Тебя поминали. Просил он поклон тебе передать, ежли встречу.

— Кто бы это? Не Петя ли Солоух?

Яша быстро оглянулся по сторонам, втянул голову в плечи, замолчал.

— Эк тебя твой компаньон напугал. Чай, деньги предлагал делить?

Яша замялся.

— Не! Хотя пай-то его у меня. Да оно и не пай, поскребыши. Говорит: «Вези, не то духа лишу». Лишит ведь, Афоня?

— Лишит! — жестко сказал Афанасий. — Ну, только вижу, и ты не промах. Понял я тебя, Яша. Ты ладно надумал. Чтоб золото не делить, ты компаньона хочешь под ЧК подвести. Я согласен. Но упреждаю сразу: золото, сколь бы ни вертелся, на нужды революции пойдет.

Яша хлопнул себя по коленям, заулыбался.

— Да где же то золото? Сказка же это.

— Когда в лес едешь?

— Надо быть, завтра. Еще дровец привезти, зима долгая.

— Где дрова рубишь?

— На Вогульей Яме.

Афанасий присвистнул. Вонзился глазами в Якова, собрал пальцы в кулак.

— Та-ак... Ежели ты засаду там организовал, смерть нам верная. И мне и тебе, Яша.

— Это уж, Афонюшка, как водится.

Яша встал, протянул Афанасию руку. Тот ухмыльнулся. Яша убрал руку, поклонился и задом открыл дверь. Комиссар с шумом выбрался из-за стола, поскреб бороду, яростно сплюнул.

— Ведь глядеть на него — насквозь пролетарий. Обуток и тех нету. До глубокой осени босиком ходит. И кличка ему Яша Босой. А сколько он земли руками перегреб, в сите и на грохоте промыл! Два раза в тюрьме сидел. И заметь, при всем том миллионщик. Золота и платины у него — два города купит. Солоух-то — бывший компаньон его. Вместе темные делишки обделывали...

Вытащил кисет, свернул самокрутку.

— Завтра, Серега, либо мы Солоуха живым возьмем, либо... С Яшей связываться рисково, все одно, что к медведю в берлогу лезть. А другого выхода нет. Эх, Ксенофонт молчит! В девятьсот пятом, когда завод казаки заняли, он нашего Гарева от ран выходил и у себя укрыл. По убитым рабочим панихиду всенародно отслужил. Только тем от Сибири спасся, что весь город за него встал. И как он в это дело впутался?

Афанасий ожесточенно ткнул самокрутку в пепельницу.

— Пойду к Гареву. На завтра людей надо мне. Сергей спрыгнул с подоконника.

— Постой!

Ему не хотелось ссориться с Афанасием, но он считал, что дело Ксенофонта надо кончать. Сейчас был как раз подходящий момент поговорить с ним начистоту. Мало ли что было в девятьсот пятом! Тогда многие набивались в революционеры. Царь всем мешал. Сейчас другое. Был друг — спасибо! Стал враг — не обижайся. В добреньких играть нельзя, обстановка не позволяет.

— Эх, Серега! А ты точно знаешь, что он враг? И враг разный есть. Нельзя же всех под одну гребенку. Человек он честный, хоть и поп. Редкой души человек. Верю я в него. Ну, ошибся, с кем не бывает? Время сейчас такое, оступиться легко.

— Ошибки разные бывают. За такую ошибку, как укрытие оружия, — расплата одна. ЧК — карающий меч революции! Слышал, может быть?

Афанасий снял со щеки повязку и сунул в карман. Без повязки он казался еще старше. Подошел к Сергею, взял его за отвороты куртки и встряхнул.

— Карающий меч, Серега, а не мясорубка. Пойми ты это!

Белея, Сергей уставился на него, не мигая.

— Ты думаешь, что говоришь? По-твоему, я мясник? — Голос его сорвался на крик. Чтобы овладеть собой, Сергей дрожащими руками выловил из пепельницы окурок, неумело закурил. — Мягкий ты человек, Афанасий, — тихо сказал он.

Афанасий ушел. От табака у Сергея закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Он швырнул окурок, сел и обхватил голову руками. Подошел Гришка. В руках его была книга. Последнее время он не расставался с ней и даже полегоньку отлынивал от своих обязанностей. Говорить он мог только о космических перелетах.

— Из-за чего вы? — осторожно спросил он. Сергей не ответил.

— Зря ты так на Афанасия, — нахмурился Гришка. — Он правильный.

— Слушай, философ! Катись ты, пожалуйста, — попросил Сергей. — Занимайся ты своим Циолковским. Без тебя тошно.

Гришка по-бычьи наклонил голову.

— И займусь. А на Афанасия ты зря кричал.

— Много ты понимаешь. А ну, веди сюда своего попа. Я ему покажу, где раки зимуют...

 

 

Ксенофонт привык к тому, что его допрашивает один Афанасий. Бекасова он знал давно. Когда-то рыжий мальчишка был первым хулиганом в церковноприходском училище. Правда, между тем отчаянным забиякой и этим усталым мужчиной с угрюмыми бесцветными глазами трудно было найти общее. И все-таки что-то было. Может быть, эта наивная, почти детская убежденность в своей правоте, в правоте дела, затеянного большевиками.

Ксенофонт изучающе посмотрел в лицо молодого коммуниста. Оно не предвещало ничего хорошего. Гришка, держа руку на кобуре, остался стоять в дверях. Вид у него был недовольный. Сергей предложил арестованному стул. Ксенофонт сел прямо и важно. Сергей понял его. Старик приготовился к самому худшему, не испугался. Руки его спокойно лежали на тяжелом медном кресте. И только в выцветших старческих глазах появилась та прозрачная умиротворенная пустота, которая возникает у людей, примирившихся с неизбежным приходом смерти.

— Гражданин Голованов, что заставило вас в 1905 году оказать помощь большевику Гареву? — сухо спросил Сергей.

Тонкие губы священника шевельнулись.

— Милосердие к ближнему — основная заповедь моей религии, юноша.

— А пулемет тоже заповедь?

Старик молчал и, улыбаясь, смотрел на Сергея. Опустив глаза, Сергей сказал:

— Вот что, старик. Мне очень хочется отпустить тебя на все четыре стороны. Чтоб катился ты ко всем чертям и не смотрел на меня, как ягненок на волка. И может быть, дожил бы ты до того времени, когда полетит наш Гришка на ракетном приборе исследовать мировое пространство. И узнал бы ты, что не бог, а люди живут на небе и прокопали каналы на Марсе. — Дернув плечом, он вскинул глаза. — Да разве ты поймешь это? Твое милосердие годится только для убитых и раненых. Живые, здоровые люди тебе не нужны. Для них ты приготовил пулемет. Гражданин Голованов, мы помним все хорошее, что вы сделали для нас в девятьсот пятом году. Но за то плохое, что вы принесли нам сейчас, вы будете по законам революции нести ответственность.

 

Вечером следующего дня Афанасий, Сергей и Гришка встретились за городом. Под одиноким разлапистым кедром их поджидал Яша Босой. Крепкий буланый конек, запряженный в телегу, лениво отмахивался хвостом от комаров. На телеге были навалены какие-то мешки.

— Что это у тебя?

— Соль, Афонюшка, соль. Петька просил. Чегой-то мало вас, Афонюшка? Аль народ у вас перевелся?

Афанасий вытащил из-под мешков короткий обрез, сунул себе за голенище.

— Нож есть?

— Нету ножа, милые. Хороший был нож из немецкого штыка. Петьшины разбойнички отобрали. Ну, айда! Время не ждет.

Сергей и Гришка устроились рядом на телеге. Афанасий шагал по обочине. Деревянная кобура маузера хлопала его по ногам. Чем дальше углублялись они в лес, тем гуще становилась темнота. По обеим сторонам узкой проселочной дороги глухо шумели сосны. Вверху жаркой россыпью горели звезды. Воздух гудел от комариного звона. Сергей поднял воротник, на самые уши натянул фуражку. Гришка относился к комарам терпимо. Только время от времени, когда становилось совсем невтерпеж, звонко шлепал себя рукой. Он развалился на мешках и смотрел в небо. Вздохнул задумчиво.

— На Марсе комаров нет...

— Игде? — откликнулся Яша.

— На Марсе. Это звезда такая. Планета. Вот кончится война, полетим на Марс.

— Это на звезду-то? — поразился Яша. — Окстись, паря! Как ты до ее долетишь? Ить это звезда. В Питер али в Екатеринбург ежели на ероплане, оно можно, сказывал мне один солдат. А на звезду... — Яша хлестнул вожжой лошадь и смачно сплюнул.

— Вот тебе и на звезду! — огрызнулся Гришка. — Думаешь, звезда что?

Яша пожал плечами.

— Звезда — она звезда и есть. Божий светильник, я так полагаю.

— Сам ты божий светильник! — Гришка даже поднялся на локте. — Такая же земля, как и у нас. Там и моря есть. И по всей планете каналы понастроены. Для орошения. Люди там живут.

— Ежели люди, стало быть, и комары там есть, — твердо заявил Яша.

Он спрыгнул с телеги и зашагал рядом, разминая ноги. Возле него тотчас выросла фигура Афанасия.

— Слыхал, что твой парень бает? — весело обратился к нему Яша. — И откедова он все знает? Был там, что ли?

— Кончай разговор, — оборвал его Афанасий.

 

 

На развилке дорог их окликнули. Это были люди из заводского отряда.

— Мы уж заждались, — сказал Кассин. — Думали, вы в засаду попали.

Сергей слез с телеги и отыскал Николу Битка. Биток обещал принести ему карабин.

— Захватил?

— А как же? У нас слово — олово. Меняю на браунинг. В цирке выступать хочу.

Кругом засмеялись.

— Тихо вы, жеребцы! — прикрикнул Афанасий. — Слушайте меня. От реки Яша поедет по дороге один. Мы в ста метрах сзади. Трое пойдут лесом. Поможете Яше убрать заставу. Все ясно?

— Обрезик-то верни, Афонюшка, — попросил Яша.

Комиссар отдал ему оружие. Яша перекрестился, посулил сам себе:

— Ну, Яков Иваныч, ни пуха, ни пера! — и повернулся к Афанасию: — Как все ладно будет, я тебе уткой крякну.

Телега скрылась в темноте. Под колесами заскрипели бревна моста, и Сергей только сейчас расслышал тихое журчание невидимой в темноте реки. Выждав некоторое время, отряд двинулся следом. Шли осторожно, стараясь не нашуметь и без нужды пригибаясь. Впереди свистнули и заговорили. Потом разом все стихло, тревожно крякнула утка. Афанасий вынул маузер, хрипло сказал:

— Пошли, ребята.

Яша и трое рабочих ждали их на пригорке. Сергей споткнулся о что-то мягкое. Это был убитый, из заставы.

— Чего вы их с дороги не оттащили? — проворчал Афанасий. — Коня напугаете.

— Ничего, мой сивка-бурка ко всему привычный, — хихикнул Яша. — Смотри, Афоня, вот тропинка, а дальше гать пойдет. Признаешь места?

— Признаю. Сергей и Никола, со мной. Кассин, остаешься за главного. Как мигну фонарем, айда к нам. Пошли, Яша.

Они спустились по тропинке вниз и ступили в гать. Круглые, скользкие от грязи жердины уходили из-под ног, глухо чавкая.

— Полегче, ребята, — шепотом предупредил Яша. — Тут кругом такая болотина, вмиг засосет. На сто верст эта болотина. Одна Вогулья Яма островок и есть.

— И других дорог нет? — спросил Сергей.

— Как, поди, нет? Есть тут тропа. Старинная, каторжане проложили. Только я один ее и знаю. Я в здешних местах все тропы знаю.

Афанасий толкнул Яшу в спину стволом маузера.

— Тихо ты...

 

 

Над болотом сизыми клочьями тянулся туман. Где-то жалобно стонала птица. Четверо на гати сознавали, что их шаги далеко разносятся в предутренней тишине.

Если на острове есть часовой, гать превратится в ловушку. В любую минуту их могли окликнуть. Когда ступили на твердую землю, все были в поту. Николай Биток глубоко вздохнул. И, словно разбуженная этим вздохом, глухая чащоба заговорила криками и выстрелами. На чекистов кинулись полуодетые люди. Встреченные выстрелами, они заметались. По гати на помощь чекистам бежали рабочие. Быстро, без суеты установили ручной пулемет. Афанасий стоял в рост. Неторопливо доставал из кармана «лимонки», кидал. Бандиты залегли. Слышно было: сорванный сиплый голос кричал команды, матерился страшно.

— Петьша! Солоух! — позвал Афанасий. — Слышишь меня?

— Как не слышать, гадючий выродок! Иди-ка сюда, Афонька! Я тебе покажу...

— Сдавайтесь! Выхода вам нет!

В ответ пулеметная очередь срезала над головой Афанасия молодую березку.

— Афоня, ирод! — заорал сиплый голос. — У меня полета людей и четыре пулемета. Уйдешь сейчас же — выпущу через гать. Не уйдешь, как собаку в болоте утоплю.

— А у меня двести людей. Погоди, на рассвете я по тебе из пушки ударю, — пообещал Афанасий. — Сдавайтесь лучше.

Бандиты открыли стрельбу. Солоух не соврал. С его стороны заработало несколько пулеметов. Афанасий приказал собрать зажигалки.

— Ты что задумал? — спросил Сергей.

— На острове один сухостой. Зажжем — бандиты сами на пулемет полезут. Главное — первый напор выдержать. На-ко, Серега, на всякий случай.

Сергей ощутил на ладони шершавый бок «лимонки».

 

 

Зажигалки отдали Николе Битку, и он уполз краем болота. Все остальное произошло так, как говорил Афанасий. Первый напор бандитов был отражен. Спасаясь от огня, они с такой яростью бросились на чекистов, что, захлебнись пулемет на минуту, дело было бы плохо. Сергей расстрелял все патроны из карабина и вытащил браунинг. Рядом, положив наган стволом на пенек, стрелял Гришка, стрелял азартно, что-то крича и порываясь встать. Но каждый раз Афанасий хватал его за шиворот и прижимал к земле.

 

 

К утру все было кончено. Над болотом стлался едкий дым. Труп Петра Солоуха найти не удалось — утонул в трясине или сгорел. Не оказалось и Яши Босого. Когда и как он исчез, никто не заметил.

— Тоже, наверное, утонул, — предположил Кассин.

— Яшка-то? Такие не тонут! — сердито сказал Афанасий. — Слушайте, товарищи, что это за гром?

Все замолчали. Откуда-то издалека доносился приглушенный грохот.

— Пушки, кажется, — неуверенно произнес Сергей.

— И казаться нечего. Артиллерия. Скорее в город, товарищи! — скомандовал Афанасий. — Не иначе белые фронт прорвали.

 

 

Фронт был прорван. Когда чекисты вернулись в город, на вокзальной площади играл духовой оркестр. Рабочий отряд города срочно уходил на фронт. Еремей Гарев, помолодевший, в светло-серой офицерской шинели, руководил посадкой в вагоны. Афанасию он сказал:

— Уходим, город остается на тебе. Ты сейчас самая большая власть. Не подведи!

— А я тоже...

— Слушай, что тебе говорят! Все уже решено. Людей у тебя остается мало. Будь на чеку. Ты наш ближайший тыл. Думаю, скоро все наладится. Мы белых отбросим.

В одной из теплушек сильный молодой голос затянул:

 

Слушай, рабочий, война началася,

Бросай свое дело, на фронт собирайся....

 

 

Гришка метался от вагона к вагону, умолял, прикладывая руки к сердцу, божился. Потом кинулся к Афанасию.

— Афанасий, как же так? Все на фронт, а я?!. Афанасий молча показал ему кулак.

 

— Смело мы в бой пойдем... — дружно грянуло по вагонам.

 

Загудел паровоз. Провожающие засуетились, замахали руками. Состав медленно тронулся. Гарев шел рядом с теплушкой, на которой мелом было написано: «Штаб», и что-то говорил Афанасию. Тот кивал. Поезд ускорил ход. Гарев хлопнул Афанасия по плечу и легко запрыгнул в теплушку. Афанасий, Сергей и Гришка долго стояли на перроне, глядя вслед уходящему поезду.

— Вот мы и одни остались, — сказал Афанасий и скрипнул зубами.

Улицы города были пустынны. Дальний пушечный гром смел с них обывателей, наглухо захлопнул оконные ставни. И только завод по-прежнему пыхтел, на весь город тяжело ухал паровой молот. В горисполкоме Афанасий приказал запаковать архивы, а списки коммунистов подготовить к сожжению.

— Спешишь? — спросил Сергей.

— Осторожность никогда не мешает, Серега.

Положение на фронте... Плохое положение. А у нас шибко много дел. С архивом покончим, надо Яшу Босого взять. Завтра с утра его прихватим. И Крапивина.

— Бредишь?

— Нет. Сам подумай: про Перфильева, кроме нас, он один знал. У главного ихней шайки кличка Лорд. Я не больно грамотный, но знаю, лорды — это английская буржуазия навроде наших князей. А Крапивин в Англии долго жил. Потом «Лорд» этот — из заводских. Кроме Крапивина, некому.

— Это одни подозрения, Афанасий. Доказательства нужны.

— Возьмем, получим и доказательства. А если он и вправду наш — поймет.

 

В опустевших коридорах бывшего горнозаводского управления гулко и одиноко раздавались их голоса. Работали до поздней ночи.

Никита Биток и другие ребята из отряда ЧК разошлись по домам. Афанасий и оба его помощника повалились спать тут же, прямо на тюках.

 

 

На рассвете Яшка Босой тропкой, известной ему одному, вывел на окраину города белогвардейский отряд. Чекисты проснулись от выстрелов и колокольного звона. Афанасий глянул в окно, крякнул. Сергей и Гришка притащили из соседней комнаты бидон с керосином, непослушными руками стали срывать крышку. Афанасий распахнул окно, поставил на подоконник пулемет. С высоты второго этажа хорошо было видно, как по улице с винтовками наперевес бегут к зданию горисполкома солдаты. Афанасий прищурился, оскалил зубы, пустил первую очередь, веером... Сергей вытащил из его кармана спички, чиркнул сразу несколько штук, бросил на тюки. Вспыхнул маленький язычок пламени и стал быстро расползаться. Комната наполнилась дымом. Афанасий дал еще несколько очередей, вынул замок.

— Пошли.

Они сбежали вниз, перелезли через забор и пустынными переулками направились к вокзалу. Впереди, размахивая маузером, быстро шагал Афанасий. Сергей и Гришка держались за руки. Из улицы, ведущей к пруду, наперерез выскочили несколько человек. Они были в штатском, с белыми повязками на рукавах. В одном из них Сергей узнал инженера Крапивина. Крапивин вскинул пистолет, властно приказал своим спутникам:

— Взять их! Это чекисты.

Афанасий остановился. Тяжело дыша, бросил через плечо:

— Ребята, бежите. Я их задержу.

Гришка и Сергей послушно повернули назад. Афанасий прислушивался к их топоту и смотрел на приближающихся врагов. Он не стрелял — выигрывал время. Потом медленно стал отступать и остановился, почувствовав спиной стену. Поднял маузер, усмехнулся:

— Подходите. По одному.

Сергей и Гришка добежали до угла, остановились. Навстречу им, развернувшись цепью, шли солдаты. Сергей достал браунинг. Гришка потянул его за руку.

— Аида сюда.

Они заскочили в какой-то двор. Гришка огляделся по сторонам. Весь двор был заставлен телегами с поднятыми оглоблями. Под навесом на стене большого бревенчатого сарая висели хомуты.

— Сюда! — Гришка распахнул двери сарая. В нос ударил запах конского пота и навоза.

В стойлах нервно переступали лошади, прядали ушами при звуках выстрелов. В конце прохода стояла лестница. Она вела на сеновал.

— На крышу вылезем, а там... ищи свищи! — торопливо сказал Гришка.

Их заметили, когда, гремя железом, они бежали по крыше дома. От красной кирпичной трубы брызнули осколки. Вторая пуля щелкнула по железному флюгеру. Гришка остановился и стал медленно садиться.

— Сережа, — позвал он слабым голосом. Сергей обернулся. Гришка уперся руками в холодное железо, но руки подломились, и он лег. По лицу его разливалась бледность.

— Гришка! — закричал Сергей. — Гриша!.. Он схватил его за плечи и начал трясти. Тот открыл глаза, слабо улыбнулся и по-детски жалостно позвал:

— Мама!..

Над краем крыши показалось чье-то лицо и исчезло. Потом послышалась возня, и на крышу полезло несколько человек.

— Гришку убили! — охнул тихо Сергей и поднялся.

— Гришку убили! — хрипло взревел он и, рывком выхватив гранату, швырнул ее под ноги солдатам.

— Гады! Убили! Гришку убили!.. — твердил он, прыгая с крыши на крышу.

В горле саднящим клином застряло рыдание, под ногами гремело железо, а Сергей прыгал с крыши на крышу и бежал, не пригибаясь, не прячась.

Гришку стащили вниз. Туда, где под выщербленной пулями стеной лежал Афанасий.

 

 

...Город оживал. По улицам засновали люди, хорошо одетые, с сытыми, улыбающимися лицами. Малиновым звоном заливались колокола. Возле стены собралась толпа. Инженер Крапивин с перевязанной головой объяснял приземистому офицеру:

— Это сам комиссар ЧК Афанасий Бекасов. Был еще второй. Из Москвы. Я сообщал вам. Но он далеко не уйдет. Еще немного, и они добрались бы до меня. Священника Голованова они пытками довели до сумасшествия. Представьте, ротмистр, когда я открыл перед ним двери из этого страшного подвала ЧК, он отказался выходить. Он сказал, что заслужил самую страшную кару.

Офицер понимающе кивнул. Из толпы щучкой выскользнул Яшка Босой. Встал рядом с Крапивиным, снял шапку, перекрестился.

— Укокошали сердечных.

Опытным глазом приценился к вещам чекистов.

— Да, командовали, командовали, а и снять с них нечего.

Лицо его жалобно сморщилось.

— Вот и малец этот. Озорной мальчишка был. Все на Марс лететь собирался. И чего ему на Земле не жилось? — Он надел шапку, вздохнул — Чудаки!..

 

 

Э. Потускаев

OCR и обработка Михаила Дмитриенко

PRETICH.ru

Комментарии
Нет комментариев.
Добавить комментарий
Пожалуйста, авторизуйтесь для добавления комментария.
Реклама
Авторизация
Логин

Пароль



Вы не зарегистрированы?
Нажмите здесь для регистрации.

Забыли пароль?
Запросите новый здесь.
Google



Счетчики
Казахстанский компьютерный портал
waiting... info@pretich.ru

Яндекс цитирования

Яндекс.Метрика

2,604,550 уникальных посетителей